Алексей Поликовский

РАЗВЕДЧИКИ

Разведчики вернулись из немецкого тыла. Это май 1942 года, Юго-Западный фронт. В центре кадра, в ушанке набекрень, стоит разведчик по фамилии Саморалов, а имени его до нас не дошло. От остальных не дошло и фамилий. Саморалов объясняет де­ловито, что они там, в немецком тылу, видели. Вокруг них собрались офицеры, которым эти сведения нужны как воздух, собрались солда­ты, чтобы поглазеть на этих суровых, особых, чуть загадочных и легендарных людей.

Эти мужики с резкими лицами, в ушанках и телогрейках — штучный военный товар. При отборе людей из маршевых рот офице­ры-разведчики имеют преимущество выбора. Есть приказ Сталина, в котором сказано, что разведчиков нельзя использовать в общевой­сковом бою, нельзя затыкать ими дыры в обороне и посылать в атаку на близлежащую высоту. Их следует беречь, этих профессиона­лов далеких поисков, ночных рейдов и мол­ниеносных захватов. Без них армия слепнет, теряет противника, оказывается в тумане сомнения и неопределенности.

Для любого пехотинца, танкиста, артилле­риста, связиста линия фронта — это линия, ко­торую нельзя пересечь. Там, с той стороны, про­странство, наполненное чужой жизнью, чужой речью, чужими людьми, чужими машинами, чужими запахами. Попасть туда, к тем людям, в тот мир, означает смерть. А для разведчика такой линии не существует. Хоть минные поля, хоть колючая проволока, хоть поле, простре­ливаемое пулеметами, хоть река, вся открытая немецким наблюдателям,—он умеет пройти их, переползти, переплыть. Он единственный в ог­ромной армии, состоящей из военных десятков специальностей, ходит туда.

Туда разведчики ходят далеко, бывает, что и на полсотни километров. Зимой в дальние рейды они берут с собой лишнюю пару вале­нок — для «языка», которого они терпеливо караулят, часами лежа за околицей деревни или на обочине дороги. И вот оглушенный ударом приклада по голове немец видит на­правленный в лицо ствол ППШ и чувствует, как ему на ноги заботливо натягивают рус­ские валенки. Так он лучше пойдет по снегам, не обморозится, не упадет. Чтобы «язык» не кричал, ему впихивают в рот тряпку или стягивают горло веревочной петлей. Если же предстоит бросок через нейтральную зону в свои окопы, то «языка» ускоряют ударами ножа в зад. Это действует лучше ругани.

У каждого разведчика есть нож, финка или кинжал. Все они имеют пистолеты, как правило, немецкие «парабеллумы». Некоторые, идя в тыл врага, берут и не­мецкий автомат. Он легче нашего ППШ. Гранаты — обязательны.

Это пехота может лазить по окопам в не­свежих, заляпанных грязью маскхалатах. А разведчик надевает чистейший маскхалат в последнюю минуту перед тем, как поставить ногу на вырубленную в замерзшей земле сту­пеньку, перевалиться через бруствер и уйти в метель. Малейшее пятно на маскхалате выдаст его, когда он поползет по снежной целине. Зимой разведчик затягивает лицо марлей, чтобы оно не темнело на снегу, летом закрашивает его зеленым и коричневым.

В разведвзвод не посылают приказом, туда идут по своей воле. Но мало хотеть, надо иметь такой железный организм, который позволяет тебе километрами идти по лесу, сутками не есть, ночами не спать, лежать на мокрой листве и не простужаться. Надо иметь такие нервы, которые позволяют тебе не кашлять и не чихать вблизи врага. Кто хоть раз непроизвольно чихнул в тот момент, когда разведгруппа лежит в десяти метрах от немецкого переднего края, или судорожно закашлялся, не выдержав напряжения, в ту секунду, когда мимо кустарника проходят серо-зеленые в низких касках, — того отчис­ляют из разведки.

На своей земле разведчики всегда держат­ся отдельно от пехоты и как-то на отшибе. И развлечения у них тоже свои собственные, особенные. То они взорвут гранатой сталь­ные двери в румынские винные погреба и устроятся с бидонами в рощице, а то угонят у начальника штаба полка трофейный автомобиль и катаются на нем по окрестностям. Начальство на это закрывает глаза, и вооб­ще с этими первоочередными кандидатами на смерть предпочитают не связываться. Потому что когда завтра понадобится «язык», или нанести на карту точное расположение вражеских батарей, или узнать, что там за движение у немцев по ночам и почему весь лес урчит моторами, то это они пойдут туда, куда никто не может пойти.

Потери разведгруппы несут страшные. Вот только один пример, в котором тоже нет ни имен, ни фамилий: не сохранились. Пять разведчиков не в первый уже раз пошли через линию фронта. Но то, что получалось всегда, в этот раз не удалось. Их застала ос­ветительная ракета, и немцы закидали грана­тами. Четверо убиты, один тяжело ранен. Его слабые движения и стоны видели и слышали его товарищи из наших окопов. Двое развед­чиков пошли за ним, первый подполз, успел спросить: «Живой?» — и тут же был убит вы­стрелом из автомата. Теперь подполз второй, сумел завернуть раненого в шинель, обвязал веревкой и уполз назад. И всю ночь, до са­мого утра тяжело раненного, впадающего в беспамятство разведчика через лужи талого снега, сугробы и грязь вытягивали на веревке в наши окопы...

На разведчиков немцы охотятся, как на зверей. На колючую проволоку они подве­шивают консервные банки, в окоп запус­кают овчарку, которая чует приближение чужих и поднимает лай, между линиями колючей проволоки ставят мины-растяжки, в траву вбивают низкие колышки с кольцами проволоки. Разведчик знает, что ему грозит в плену, и потому, действуя в одиночку на нейтральной полосе, часто держит в руке гранату на боевом взводе. Если вдруг ока­жется, что он ошибся в расчете и вдруг очу­тился в кольце врагов, перехитривших его, то он разжимает руку.